Tags: Организаторы советского атомного проекта

Это я

Организаторы советского атомного проекта

        История создания памятника И.В. Курчатову
Рассказывает Леонид Павлович Волков, профессор, доктор технических наук, лауреат Государственной премии, заслуженный конструктор РФ.
C 1955г., т.е. практически с момента организации нового ядерного центра, в течение почти 25 лет Л.П.Волков в РФЯЦ-ВНИИТФ.  Участвовал  к разработке методов регистрации быстропротекающих процессов в экспериментах с использованием химических ВВ и при ядерных взрывах. Лично  разработал оригинальную технологию  лабораторных газодинамических экспериментов по изучению возможности использования маломощного ядерного взрыва для организации сходящихся течений. С переходом в 1965г. из газодинамического в испытательный, а в 1968г. в физико-экспериментальный сектора способствовал  в разработке основного метода определения энерговыделения ядерного взрыва, за создание которого в 1968г.  был удостоен звания Лауреата Государственной премии СССР.
       В декабре 1979 года из «закрытого» города Снежинск переехал в Обнинск. Несколько лет проработал заведующим кафедры физики в Обнинском филиале МИФИ. Однако преподавательская деятельность ему наскучила, и он снова вернулся в экспериментальную (техническую) физику.
       В 1985 году окончательно перешел на работу в НИКИМТ и занялся созданием техники для контроля и ремонта оборудования АЭС.
       В старинном уральском городке Касли на берегу озера жил скульп­тор Александр Семенович Гилев, обладающий счастливым сочетанием таланта художника и умением потомственного литейщика. Любовь к металлу, чутье литого чугуна перешли к нему от отца. Постепен­но росло мастерство молодого скульптура, приходило признание. Гилев прошел путь от каслинской миниатюры к монументальной скульптуре. Металл стал для него средством выражения образов со­временников.d35a7318f11be2c97d9b09c21c2d4cc8
Весной 1968 года случай привел меня в стены Каслинского ГПТУ (экскурсия со школьниками). Там, в литейке, мое внимание привлек­ла подготовка к заливке сложной модели. В ее руководителе сразу чувствовался мастер своего дела. Разговорились. Выяснилось, что скульптор готовится к первой отливке своего нового произведения. Затем художник пригласил в свою мастерскую. Так я познакомился с уральским скульптором, членом Союза художников СССР Алексан­дром Семеновичем Гилевым.
В то время он работал над бюстом Гагарина-юноши. Скульптурный портрет поражал своей простотой — обычный задорный парниш­ка-ремесленник, и вместе с тем художник хорошо передал светлые гагаринские черты. Позднее автор рассказывал, что отец космонавта, увидев портрет сына, был до слез растроган — именно таким он помнил своего Юру...
В мастерской скульптора я обратил внимание на маленький бюстик И.В. Курчатова. Разговорились об ученом. И здесь до сих пор очень сдержанный и немногословный, Александр Семенович начал расска­зывать... Чувствовалось, что он жил образом этого человека.Гилеву посчастливилось встречаться с И.В. Курчатовым. По роду своей деятельности Игорь Васильевич часто приезжал на Урал, на комбинат «Маяк» (Челябинск-40), бывал в мастерской Гилева, про­являя большой интерес к самобытному искусству каслинского худо­жественного литья. Гилев подарил ученому несколько своих работ. Для художника эти встречи не прошли бесследно, к тому времени он создал несколько бюстов Курчатова. Но эти работы не могли удо­влетворить А.С. Гилева — образ Курчатова завладел воображением скульптора.
В ту первую нашу встречу Александр Семенович высказал свою заветную мечту — создать монументальный памятник академику Кур­чатову, в котором он хотел показать колоссальность этого человека, подчеркнуть его связь с Уралом.
Идею создания памятника горячо поддержал и во многом со­действовал ее осуществлению директор ВНИИТФ Г.П. Ломинский. Кстати, камень для постамента выбирал он.
Официально оплатить работу создания памятника в то время было невозможно, поэтому Гилева по решению Ломинского оформили в 5-й сектор инженером, предоставив для работы над памятником большой зал на площадке ПТ-500, и процесс пошел.
pamjatnik_kurchatovuПонадобились годы титанического труда, прежде чем скульптор смог осуществить свою заветную мечту — воздать должное пионеру советской атомной техники академику И.В. Курчатову. В эти годыАлександр Семенович работал и как скульптор, и как архитектор, и как слесарь, и как литейщик, и делал еще многое другое, без чего не может родиться скульптура. В этой работе ему помогали физики 5-го сектора и работники 1-го завода, своими воспоминаниями делились Ломинский и Зысин, лично знавшие «Бороду» многие годы. Наконец, образ выкристаллизовался в семиметровую фигуру (с пьедесталом высота композиции составляет 8,5 м), которая воспринимается как монументальный памятник. Найдено характерное — ученый задумался, замер на мгновение, с тем чтобы снова ринуться вперед. Ни минуты покоя — таким, судя по многим воспоминаниям, был Курчатов. До­стигнуто не просто портретное сходство, хотя эта деталь очень важна для монумента, — скульптор, по общему мнению, сумел передать характер, внутреннюю сущность и мощь этого человека, его связь с родным Уралом. Отливали фигуру памятника на 1-м заводе. Всего было изготовлено три экземпляра: первый — для города, второй — для «сороковки», третий — для Семипалатинского полигона. Затем, по решению Г.П. Ломинского, форма фигуры была уничтожена, тем самым исключалось дальнейшее тиражирование.
120px-RIAN_archive_440214_A_monument_to_Kurchatov_on_the_background_of_the_Semipalatinsk_nuclear_test_site's_Central_StaffПамятник в г. Снежинске был открыт 20 июня 1975 года на тер­ритории физического сектора — место его установки в то время было выбрано из соображений режима.
Заканчивая рассказ об уральском скульпторе А.С. Гилеве, сле­дует сказать, что он выполнил для города бюст первого директора ВНИИТФ Д.Е. Васильева и надгробие Ю.А. Зысину (1979).

    А это небольшое дополнение от меня. С этим памятником я познакомился ещё до его появления на Полигоне. В начале 80-х годов прошлого века я участвовал в заседании Межведомственной пробоотборной комиссии,  которое проходило  в зале заседаний коллегии Министерства среднего машиностроения. В правом углу за рабочим столом министра стояла уменьшенная копия этого памятника на всю высоту помещения. Это заседание запомнилось мне тем, что я вступил в острый спор с будущим Министром атомной энергетики Виктором Никитовичем Михайловим, который пренебрежительно высказался о разрабатываемой радиохимиками методике определения энерговыделения ядерного взрыва по газообразным продуктам деления. Виктор Никитович был ярким приверженцем той методики, за которую получил Государственную премию Л.М.Волков. Я спорил несмотря на то, что сидящие рядом начальник радиохимического отдела ВНИИФ  Александр Александрович Лбов и представитель Министерства обороны Юрий Владимирович Шипко были готовы оттоптать мне ноги. Потому, как они мне потом объяснили, в этом зале так не принято себя вести.  Закончив спор я приступил втихую отвинчивать монеткой шильдик с торца стола заседаний с фамилией кого-то из академиков. Этими шильдиками места академиков зав столом закреплялись навечно.

Это я

Мы о себе

                    Наша атомная бомба




Сквер перед главным корпусом ННЦ «ХФТИ» с установленным памятником учёным, впервые в СССР расщепившим атомное ядро

Collapse )
Это я

История Полигона

                                                                             Колба


      Самат Смагулов , как фокусник, время от времени извлекает как из рукава интереснейшие документы. Вот и на этот раз он выставил в Facebook несколько документов, свидетельствующих о интереснейших событиях в истории ядерно-оружейного комплекса, в судьбе Семипалатинского ядерного испытательного полигона и в истории международных отношений в целом.
      Дав документам именно такую оценку, я обратился к Самату с просьбой их прокомментировать. Что у него должно было получиться блестяще, как у непосредственного участника событий и признанного мастера пера. Просьбу сформулировал  так: - Нельзя ли ознакомить читателей с содержанием вопроса, ходом его решения и конечным результатом? Получается как в краеведческом музее: выставляются экспонаты, фотографии и документы и ещё надо гида, чтобы понять что к чему. А что такое "колба"? Почему ею занимался лично председатель правительства РФ? Кому, кроме вас с Щербиной это понятно? Но, увы! Ещё сильны у наших ветеранов рецидивы секретности и особого режима. И Самат, и призванный мной на помощь Александр Николаевич Щербина отказались: - А это не для печати. Дальше распространяться не имеет смысла.
      Так как я с этим государством не связан никакими обязательствами, кроме получения пенсии и оплаты коммунальных услуг, а мои обязательства по сохранению государственной тайны закончились вместе с кончиной Союза, позволю себе прокомментировать документы и связанные с ними события. Чтобы окончательно снять с уважаемых ветеранов подозрения, что данная публикация составлена с их слов, сообщаю, что источники сведений о Колбе и страстей вокруг неё взяты из открытых публикаций в США. В частности, из

Plutonium Mountain: Inside the 17-Year Mission to Secure a Legacy of Soviet Nuclear Testing


ссылка

       Рассмотрим особенности представленных документов. Первый из них, назовём его "Уважаемый Виктор Степанович",  подписан двумя легендарными личностями. Виктором Никитовичем Михайловым и Михаилом Петровичем Колесниковым . В моём понятии их легендарность заключена в том, что им, не смотря на жестокое противостояние близкой к президенту элиты бесцеремонный напор запада удалось в значительной мере сохранить, добытый титаническим трудом советского народа, ядерно-ракетный паритет с США.  Документ демонстрирует, что в переписке руководителей такого уровня смысловое содержание не важно, никто не вчитывается в смысл, главное - ключевые слова, в данном случае подчёркнутые чёрным. Ключевые слова вызывают в памяти руководителя адрес, по которому находится владеющий вопросом чиновник, который в дальнейшем готовит решение. И на его совести остаётся, доложит ли он это решение руководителю или проведёт его на свой страх и риск. Такой алгоритм дорого ценится в коррупционной среде.
       Если бы я даже не знал эту механику принятия решений, я бы к ней пришёл, ознакомившись с документом "Уважаемый Виктор Степанович". Уверен, что если бы Виктор Никитович не владел в совершенстве темой, вносимой на рассмотрение правительства, и был бы вынужден вчитаться в представленный ему текст, он бы  никогда не поставил бы на него свою подпись и не предложил бы подписаться Колесникову.
       Вчитаемся: - ... обратился ... с двумя вариантами захоронения... В конце предложения стоит двоеточие: то есть далее идёт перечисление этих вопросов. Первый - подготовить правительственное соглашение, второй - привлечь американских специалистов. Так где же здесь варианты захоронения? С ними господин Б.А.Батырбеков действительно вышел, но на  несколько лет позже, уже на этапе принятия технических решений. А в этом документе речь идёт о двух вопросах, с решения которых следует начать  организацию работ по захоронению.   И в конце концов с чем же вышли заслуженные руководители ядерно-оружейного комплекса к Председателю Правительства? А с ничем. Оборотом "полагали бы" расписались  в своём сомнении в необходимости рассмотреть "указанный вопрос", поставив читающего перед необходимостью самому разобраться о каком вопросе идёт речь. То ли о привлечении американских специалистов, который якобы уже решён в МИДе, то ли что работу по захоронению необходимо выполнить.
       В своё время документ такого качества исполнения, дорожа своей репутацией, я бы не рискнул представить на подпись генерал-майору Шидловскому Герману Георгиевичу                 http://www.pircenter.org/blog/view/id/125
                                                                                                                                                                                
      Ответ на письмо Виктору Степановичу  пришёл неожиданно быстро. Казалось бы решение вопроса на правительственном уровне не терпит отлагательства. Но всмотримся в документ  адресованный Минатому (В.Н.Михайлову). Прочитав первое слово шапки "праиИТЕЛЬСТВО, я представил, что передо мной стольник, нарисованный начинающим фальшивомонетчиком акварельными красками. Понятно, была сделана копия,  на которой листочком прикрыты выходные реквизиты документа.  Кто и для чего это сделал остаётся загадкой.
       Следует обратить внимание на то, что в этой переписке нигде нет подписи Черномырдина.  Серьёзность документу придаёт печать клерка из делопроизводства, но не думаю, что именно этот владелец девятого экземпляра печати принимал решение, затрагивающее интересы трёх государств. Ну да ладно. Готов согласиться с выводами авторов доклада из Project on Managing the Atom, что решение о мероприятиях по ликвидации советского ядерного наследия на Семипалатинском полигоне и их организация принимались чиновниками среднего уровня и учёными-энтузиастами на неформальной основе, а высшим руководителям ставалось обменяться взаимными поздравлениями на этапе их завершения  на Сеульском саммите в марте 2012 года через 17 лет после рождения рассматриваемых нами документов.
        Этот вывод подтверждает и прохождение документа внутри Минатома . Руководитель главка ядерных боеприпасов, один из корифеев советской атомной программы, Цырков Георгий Александрович дал поручение своему заместителю  Золотухину Геннадию Евпатьевичу , вице адмиралу запаса, организатору ядерного вооружения Военно-морскогофлота СССР.  Не знаю, был ли привлечён секретарь НТС и состоялось ли заседание этого почтенного органа. Тем более не знаю, передал ли Геннадий Евпатьевич поручение МО РФ, к которому теперь имел уже отношение на уровне личных знакомств, но вконце концов документ попал в руки Самата Габдрасиловича Смагулова. В то время директору  Института Радиационной Безопасности и Экологии НЯЦ РК.  Адресовать ему, в иностранное государство, референт Цыркова Костя Харитонов мог только вследствие личного знакомства по совместной службе советскому ядерно-оружейному комплексу.
       Забегая вперёд скажу, что ответственно к программе ликвидации советского ядерного наследия на Семипалатинском полигоне отнеслось только правительство США, финфинансируя эту программу.
       Ну, а теперь постараюсь ответить на самим же поставленный перед Саматом вопрос: - Что такое "Колба"?. В первом документе над ней уже был приоткрыт занавес - транспортабельный импульсный генератор (ТИГ), - добавлю, - ядерных излучений. Внешний вид ТИГа вы видите на фотографии в начале этого поста. Вульгарно выражаясь, это ядерное взрывное устройство, помещённое в силовой корпус, способный выдержать внутри себя взрыв с энерговыделением порядка 200 кг в тротиловом эквиваленте, без нарушения целостности оболочки и сохранив её герметичность. Конечно, это не тот ядерный взрыв, который уничтожает всё сущное в радиусе сотен метров. На заряд по конструкции близок к реальному боевому. Потому как учёные и конструкторы  пока не нашли другое техническое решение, позволяющее ядерному горючему вспыхнуть и мгновенно выделить поток рентгеновского, гамма - излучения и нейтронов. Но научились взрывать ядерные заряды без лишнего шума и радиоактивной пыли. Шум, или как пишут журналисты "хлопок", вызывает практически только взрыв химического взрывчатого вещества, обеспечивающего обжатие делящегося материала. В результате многократно возросшей плотности делящегося материала возникает ядерная цепная реакция деления. Но в этои случае конструкцией предусмотрено , что цепная реакция прерывается не родив несколько последних поколений нейтронов, которые и вызывают огромное энерговыделение в нормальном заряде. Таким способом возможно образование потоков излучений высокой плотности, так как при делении только одного грамма урана или плутония  из зоны ядерной реакции ваделяется порядка 10 в 17 степени нейтронов, что соизмеримо с возможностями лучших импульсных ядерных реакторов. Но ядерный реактор - многотонное сооружение стационарного типа. Его не возможно использовать для исследования радиационной стойкости реальных систем вооружений и боевой техники. Кроме того, спектральный состав излучений реактора  и ядерного взрыва существенно отличаются.
      Ещё одним преимуществом ТИГов "Колба"  является то, что возможно проведение "чистых" радиационных испытаний без воздействия на испытываемые объекты других поражающих факторов, так как продукты взрыва, ударная волна и световое излучение локализуются в оболочке "Колбы".
        Так чем же "Колба" вызвала международный ажеотаж?  Именно тем, что неразделившееся ядерное горючее осталось в объёме оболочек и могло стать доступным терористами в существовавших тогда условиях контроля территории бывшего полигона. По оценке американской стороны, могли быть боступны порядка 200 кг оружейного плутония, из которого можно изготовить более десятка ядерных взрывных устройств.
        Весь драматизм вокруг этого вопроса подробно описан американскими авторами в докладе, ссылка на который приведена выше.  У меня было намерение изложить перевод этого отчёта читателям, но в процессе составления этого поста мне удалось обнаружить в интернете публикацию

Снести плутониевую гору: как США, Россия и Казахстан тайно делали мир безопаснее

25.08.2013

 Которая даже при моей придирчивости  к публикуемым материалам показалась достойной для широкого ознакомления общественности с событиями, сопровождавшими операцию по ликвидации советского ядерного наследия на бывшем Семипалатинском ядерном испытательном полигоне.


Эту фотографию я поместил уже после опубликования этой записи. Александр Николаевич Щербина поместил это фото из своего архива в FaceBook.  На нём запечатлён рабочий момент захоронения одного из контейнеров ТИГ "Колба" на опытной площадке К-85.






   
ЯВ

История Полигона

М.А. Садовский. Из мемуаров.Продолжение.

Начало http://ogolovok.livejournal.com/69280.html

И.В.Курчатов - душа и голова всего нашего ядерного предприятия.
                                                                                                                          

Время шло. На полигоне заканчивалось размещение аппаратуры, и начались её испытания, сначала частичные, а потом и системные. На полигон прибыл Игорь Васильевич Курчатов — душа и голова всего нашего ядерного предприятия. Знал я его уже много лет как сотрудника Физико-технического института Академии наук и любимого ученика Абрама Фёдоровича Иоффе, несомненного создателя и руководителя всей советской школы физиков.

И.В. Курчатов быстро освоился с характером работы на опытном поле. Не вмешиваясь в наши дела, он очень внимательно знакомился с методами наблюдений различных процессов, связанных с действием ядерных взрывов. Так, когда я на совещании, проходившем в одном из новых лабораторных корпусов полигона, докладывал о возможности оценки величины тротилового эквивалента (ТЭ) ядерного взрыва по результатам наблюдения ударных волн, возник спор с академиком Я.Б. Зельдовичем.

Яков Борисович, выслушав мои предложения об определении ТЭ по величинам импульсов в проходящей ударной волне, выразил свои сомнения в обоснованности моего предложения. Надо сказать, что этот приём определения ТЭ я отрабатывал на опытах со взрывами различных по весу зарядов, начиная с 0,1 кг, постепенно переходя к зарядам в несколько тонн тротила. Мой метод отличался простотой. Для измерения использовались типовые барографы, устанавливаемые на поле в двойных, вложенных друг в друга дырчатых стальных корпусах, исключавших возможность образования отражённых ударных волн на измерительных элементах барографов, что гарантировало измерение действия давления в проходящей волне. Десятки таких измерителей были размещены в поле на различных расстояниях от взрыва. Яков Борисович привёл ряд возражений против метода импульсных определений ТЭ и рекомендовал не рассчитывать на него как на один из основных. В завязавшейся дискуссии его мнение, мнение признанного авторитетного теоретика в области ВВ, значило очень много, и я уже думал, что мои импульсы не будут одобрены. В качестве последнего довода в защиту своего предложения я описал результаты усреднённых оценок величины ТЭ, рассчитанные по многим точкам полевых и лабораторных наблюдений. Постоянство этих средних величин во многих опытах, их устойчивость, наблюдавшаяся на обширном опытном материале, выглядели на мой взгляд убедительно, хотя огромная разница в масштабах опытов и натуры, достигающая 10 порядков, несколько смущала и меня.

Игорь Васильевич, познакомившись с представленными материалами, подумал и сказал: „Будем считать, что жираф действительно существует, и включаем определение ТЭ по импульсам ударной волны в план обязательных операций“. С большим удовлетворением и сейчас, через 40 с лишним лет, вспоминаю надёжность метода импульсов при определении величины тротилового эквивалента, ни разу не отказавшего и не требующего длительной обработки.

Эта первая встреча с Игорем Васильевичем в условиях полигона явилась началом его активного участия в работе большого коллектива научных работников, занятых изучением ядерного взрыва. С его лёгкой руки возникли так называемые (по его предложению) „научные восторги“, спорадические научные семинары, возникавшие в периоды вынужденных перерывов в работе полигона, происходившие из-за климатических помех, технических неполадок или других непредвиденных обстоятельств. И.В. Курчатов был человеком очень выдержанным и терпеливым. Однако он с трудом переносил зрелище человека, не занятого делом. К примеру, сидишь ты, отдыхая после работы, проходит мимо Игорь Васильевич:

— Миша, ты чтой-то, тут сидишь?

— Отдыхаю, Игорь Васильевич.

— Ну, отдыхай, отдыхай. А впрочем, зайди ко мне, я тебя озадачу. Иногда такой разговор возникал и среди ночи, с той лишь разницей, что он предлагал: „А, спишь, ну спи, спи …“ и далее по тексту.

Надо сказать, что я не помню ни одного случая, чтобы человек, получивший такое приглашение, отказывался бы или, более того, обиделся на бесцеремонность начальства. Авторитет Игоря Васильевича был несокрушим и основан не только на глубочайшем к нему уважении, но в неменьшей степени на искреннейшей, личной симпатии к „Бороде“ всех имевших с ним дело.

Подготовка полигона, между тем, шла к концу. В систему автоматического управления испытаниями было введено устройство для подрыва бомбы и произведены совместные его испытания с автоматикой поля. К моему удивлению все операции выполнялись в сроки, предусмотренные оперативным планом, в котором был намечен и день генеральной репетиции всей операции предстоящего испытания бомбы. И вот этот день настал. Не без некоторой торжественности все участники заняли свои места, и репетиция началась. Я сидел в одном из сооружений поля у телефона, позволяющего следить и за отдельными участниками работ, и за общим ходом репетиции. Всё готово. Приближается момент запуска поля. … И вдруг! … поле заработало, пошли сигналы, указывающие на последовательное включение различных видов аппаратуры … Что случилось? Тревожные крики с различных участков поля. Вопль Юлия Борисовича Харитона: „Кабак!“, так не свойственный его обычной выдержке и умению сохранять спокойствие в трудные моменты. Весь этот переполох свидетельствовал о катастрофе. Подавленные неудачей, собрались мы все для выяснения причин катастрофы. Достаточно быстро и уверенно была установлена причина — заземление в сети автоматики поля. Игорь Васильевич и здесь оказался на высоте. Спокойно дал указание о немедленной и тщательнейшей проверке всех кабельных линий автоматики, а это были сотни километров подземного кабеля …

Началась мучительная работа, велись раскопки. Сравнительно быстро была установлена причина — изоляция кабеля имела многочисленные повреждения гвоздями, забивавшимися при упаковке нового, только что изготовленного кабеля перед отправкой его по железной дороге. Проходили неделя за неделей, были проверены все кабельные линии, буквально до последнего сантиметра. О результатах проверки я всё время докладывал И.В. Курчатову и предлагал не раз повторить генеральную репетицию. Однако „Борода“ хитро поглядывал на меня, советовал ещё и ещё раз проверить те или иные участки сети. Наши автоматчики, и институтские, и военные, замучались и ругали меня, говоря: „Сколько можно над нами издеваться?“ Я, в свою очередь, жал на Игоря Васильевича, но он, по-прежнему, советовал ещё раз проверить и не торопиться. И вдруг, неожиданно позвал меня к себе и с улыбочкой, поглядев на мою недовольную физиономию:

— Ну, теперь у нас всё в порядке, готовь репетицию. Меня зло взяло, и я спросил: „Это у кого же, у нас или у вас?“ На что последовал ответ о том, что дело общее и такие уточнения не требуются. Подмигнул, и я с радостной вестью кинулся к своим ребятам.

День «Д»

Повторная репетиция прошла как по маслу, и начался период подготовки к           испытанию изделия. Я мало помню это время, заполненное тысячами мелких, но сверхважных дел. Кончался день, и я, как и все окружающие, валился спать, без ног от усталости. Никаких воспоминаний о вывозе и установке на поле ядерного изделия, о каких-либо случаях, связанных со временем подготовки ко дню „Д“, у меня не осталось.

Поэтому перейду сразу к моменту выезда всей рабочей группы ранним утром в день испытания. Выезжали ещё до восхода солнца. Длинная вереница автомашин с участниками работ потянулась степной дорогой, погода обещала быть хорошей. С наслаждением дышалось чудесным степным воздухом. Довольно сильный ветерок с полигона заставил меня вспомнить об аэростатах и козлах, я взглянул на небо, и вдруг мне показалось, что мимо на порядочной высоте проносится какая-то тень. Неужели аэростат сорвало?! Этого только не хватало! Оказалось, что, действительно, часть аэростатов была сорвана до испытания и, кажется, для их ликвидации были использованы истребители. Участники испытания направились на свои места. Всё начальство, естественно, расположилось на командном пункте в начале одного из двух десятикилометровых радиусов, заканчивающихся в центре опытного поля, где находилась металлическая башня с установленным на ней ядерным изделием. Там находился полуподземный каземат с установленными в нём автоматами подрыва изделия и управления аппаратурой поля. Едва ли командный пункт был удобным местом для наблюдения. Расположенный на равнине, тесный и переполненный людьми, он мало привлекал меня. Не имея, впервые за время подготовки, специальных обязанностей, я получил разрешение расположиться на наблюдательном пункте километрах в 12 от центра поля, на возвышенности, откуда открывался удивительный вид на весь полигон. Мы видели всё поле, все сооружения, расположенные по двум радиусам, башню в центре. Видели гордо стоящих „гусей“, вытянувших клювы к башне с изделием, железобетонные многоэтажные башни с разнообразной оптической аппаратурой и даже стоянки подопытных животных.

На наблюдательном пункте собрались все мои друзья военные, был назначен ответственный за своевременное предупреждение о необходимости надеть защитные очки и улечься на землю. Кроме того, была обеспечена радиопередача с командного пункта с отсчётом времени до момента взрыва. Время это, наконец, наступает:

— До взрыва осталось 10, 9, 8 … секунд.

Дежурный командует: „Надеть очки! Ложись“ и брякается сам на землю. Мы все сначала в очках, далее без них наблюдаем чудовищную вспышку, любуемся удивительной картиной бегущей ударной волны, отчётливо выделяющейся в воздухе в виде быстро расширяющейся, призрачной полусферы и, наконец, чувствуем её толчок, который оказался наименее впечатляющим во всей картине взрыва.

Что тут было! Мы бросились друг к другу, обнимались, поздравляли друг друга и сами себя, кричали: „Она у нас есть!“, „Мы сумели её сделать!“. Прошло немного времени, мы огляделись и вдруг заметили „первую жертву ядерного взрыва“, которой оказался дежурный, командовавший нашим поведением в момент испытания. Мы послушно надевали очки, но на землю не бросались, а он, бедный, и эту команду выполнил, да так, что разбил себе физиономию до крови.

Воспользовавшись ситуацией, я отправился на поле. Всякие контроли ещё не начали свою деятельность, и я беспрепятственно добрался до центра поля, увидел блестящий стеклообразный слой сплавившегося грунта, сравнительно небольшую впадину на месте, где стояла башня с ядерным изделием, и что-то живое, не то скачущее, не то ползающее по этому стеклу. Приглядевшись, узнал в нём обгоревшего орла-беркута. Вспомнил о том, что и мне, наверное, не очень рекомендуется долго любоваться стеклянным грунтом. Едем обратно и вдруг видим ещё одну машину с людьми, выезжающую из-за развалин. Оказалось, что сам Л.П. Берия со своими приближёнными одним из первых, если не первый, сумел выбраться на место взрыва. Он крикнул мне, что я видел, и когда я сказал, что обгоревшего орла, то Берия и его команда долго хохотали, поговаривая: „Он видел орла!

Тем временем работники полигона занимались делом, собирали результаты приборных наблюдений, проявляли фотозаписи, срочно их обрабатывали, так как было приказано к вечеру подготовить краткий отчёт о результатах и показать в первую очередь кинофильм, снятый в момент взрыва автоматической аппаратурой. Дело это было не простое, помимо всего прочего приходилось выполнять и режимные требования. Так, вся плёнка и фотобумага, использовавшиеся для зарядки фото и кинокамер, а также осциллографов, измерялась с точностью до сантиметра и итоговые записи с такой же точностью сдавались на контроль. Естественно, что в дело шли только участки плёнки и бумаги, на которых были зафиксированы результаты. Пустые участки, в обычных условиях выбрасывавшиеся в ведро прямо в проявительной, в нашем случае должны были сдаваться, актироваться и только после этого уничтожаться.

Помню, какое возмущение режимщиков вызвал один из наших физиков-оптиков, который тщательно засовывал в карманы брюк обрезки фотоплёнки и бумаги и в таком виде, слипшиеся по эмульсионному слою, передавал для измерения. Возмущённые контролёры требовали наказать виновника, но я говорил, что недостачи нет и карать не за что.

Быстрее всего был оценен тротиловый эквивалент, к моему большому удовольствию, по величинам импульсов ударной волны, затем по методу огненного шара, исходя из его размеров, отвечающих различным моментам времени. Все данные сошлись, и мы были счастливы. Успели проявить и кинофильм, который в связи со срочным отъездом Берии решили продемонстрировать прямо в оптической лаборатории полигона.

Именинником в этом случае был мой друг Г.Л. Шнирман, о котором я уже писал ранее. Решили, что он заслужил честь самолично продемонстрировать Берии результаты своей работы. Сеанс был организован в оптической лаборатории, где установили кинокамеру и наладили затемнение. Собралось человек 30 зрителей, в их числе Берия со своими приближёнными.

Георгий Львович с нескрываемым удовольствием занялся кинопроектором, зарядил плёнку, затемнил помещение и попросил разрешения начинать. Получив согласие, включил проектор и … вдруг … сильная вспышка, взрыв! … Все в ужасе, молчание. Наконец, Георгий Львович заявляет: „Лампочка лопнула. Сейчас поставим новую“. Поставил, включил, все с удовольствием посмотрели и весело разошлись.

Дальше пошла работа над отчётом, подведение итогов двухлетнего сверхнапряжённого труда. Начальство разъехалось, работа вошла в норму. Мы испытывали не только радость и гордость за успех нашей Родины в решении задачи, определяющей судьбу всей страны, но и чувство глубокого удовлетворения результатами нашей собственной, личной работы, обеспечившей получение практически всех намеченных программой научных данных, характеризующих действие атомного оружия. Вся наша аппаратура, выдуманная, спроектированная, изготовленная, исследованная и испытанная нами, сработала безотказно. Вероятно, нам повезло, но мы имели и имеем право гордиться достигнутым успехом.

Это я

История Полигона

                                               Из мемуаров М.А.Садовского. Продолжение
                                                Начало 
http://ogolovok.livejournal.com/69452.html
     В разделе своих воспоминаний, в котором Михаил Александрович рассказывает о подготовке Семипалатинского ядерного испытательного полигона к первому испытанию советской ядерной бомбы, автор подчёркивает особую роль Болятко Виктора Анисимовича, в то время генерал-майора, начальника спецотдела Генерального штаба Советской Армии.
                                    Болятко Виктор Анисимови nbsp;                                                                                  

     Родился 18.04.1906, г. Днепропетровск, Украина - погиб в автомобильной катастрофе 26.11.1965, г. Москва; похоронен на Новодевичьем кладбище).
   . В Вооруженных Силах с сентября 1928. Окончил школу младшего начальствующего состава (1929), Военную инженерную академию РККА (1935), ускоренный курс Высшей военной академии Генштаба Красной Армии (1942).
     С 1938 проходил службу в Генштабе Красной Армии на должностях начальника отделения, отдела. Участник Великой Отечественной войны с июня 1941 – начальник отдела Управления укрепрайонов Генерального штаба Красной Армии. С 1947 – начальник спецотдела Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, заместитель руководителя испытаний ядерного оружия по специальным вопросам. С ноября 1949 – начальник Шестого управления Генерального штаба. В марте 1959 назначен начальником 12-го Главного управления Министерства обороны СССР, член Военного совета РВСН (22.06.1960 - 26.11.1965). Генерал-полковник (1959),   лауреат Государственных премий СССР (1951, 1953).
     Награжден: орденами Ленина (1949), Красного Знамени (1939, 1944, 1949), Красной Звезды (1939, 1944), Отечественной войны 1 ст. (1944), Кутузова 2 ст. (1945) и медалями. http://space-memorial.narod.ru/voen-ruk2/boljatko.html
  С армией надёжней!

В общем, дело шло неплохо, и пора было думать о подготовке кадров наблюдателей для работы с аппаратурой, устанавливаемой на полигоне. Предварительная оценка числа необходимых для обслуживания полигона специалистов составляла около двух-трёх сотен наблюдателей и операторов. Найти такое количество специалистов, учитывая уникальность нашей аппаратуры, не только в условиях нашей страны, но и во всём мире было нелегко. Ведь уже на первых испытаниях мы использовали лупы времени с разрешением в миллионные доли секунды. Наша аппаратура позволяла производить измерения в огромном диапазоне, достигавшем многих порядков измеряемых величин тепловых потоков и проникающих излучений. Количество различных измерителей на испытаниях достигало нескольких сотен, причём приборы эти, в зависимости от назначения, должны были приводиться в действие и останавливаться в различные моменты времени, а часть из них в течение опыта меняла режим работы, например, фото- и киноаппаратура с плавно меняющимися плотностями оптических фильтров и т. п.

Коротко — вся аппаратура была автоматизирована. На первых испытаниях автоматизация обеспечивалась подземными кабельными линиями, соединяющими приборные сооружения с автоматом, производящим взрыв.

Нетрудно сообразить, что подбор наблюдателей для такого полигона был непрост, а время не ждало. Место для полигона было выбрано, как известно, в Казахстане вблизи г. Семипалатинска, и мне с Г.Л. Шнирманом пришлось заняться выдачей задания на проектирование полигона, а затем вести авторский надзор за проектом. Думая о кадрах для полигона и зная, что его строительство поручено Министерству обороны, а также учитывая свои многолетние совместные с военными работы по изучению взрыва, мне пришла мысль о привлечении к работам на полигоне офицеров, людей образованных, дисциплинированных и имеющих опыт в организации и проведении крупных организационно технических операций.


Collapse )
ЯВ

Организаторы советского Атомного проекта

               В ЗАТО, НИИ и производственных предприятиях корпорации "Росатом" прошли торжественные мероприятия в ознаменование 70-летия старта Атомного проекта СССР – 28 сентября 1942 года Сталин подписал Распоряжение Государственного комитета обороны "Об организации работ по урану". На федеральном уровне об этой исторической дате в истории нашей страны, давшей толчок небывалому развитию советской и российской науки и техники, забыли, как стараются забыть и стереть из памяти народа всё положительное, связанное с именем И.В.Сталина.
              Люди, отдавшую свою жизнь делу укрепления оборонной мощи Родины бережно хранят память об организаторах отечественной атомной науки и техники. Считают своим патриотическим долгом передать своим наследникам по профессии, всей молодёжи, неоценимый опыт организации научного и производственного рывка в сложнейших экономических и внешнеполитических условиях.
              В газете "Окно" ЗАТО Снежинск были опубликованы воспоминания ветеранов Российского  федерального ядерного центра - Всероссийский научно- исследовательский институт технической физики А.Н. Щербины и Н.П. Волошина о выдающимся организаторе Советского атомного проекта.

Николай Иванович Павлов
Pavlov NI.jpg

А.Н. Щербина, Н.П. Волошин

 

Блокнот генерала Павлова Н.И.

 

17-го декабря 2014 года исполнится 100 лет со дня рождения Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий, генерал-лейтенанта Николая Ивановича Павлова, отдавшего более 40 лет своей жизни служению вотечественном Атомном проекте.

                                    В марте 1946 г. ему, как сотруднику аппарата        Совета Министров СССР, поручается организация режимного обеспечения работ по созданию первого в стране атомного реактора, которыми руководил Игорь Васильевич Курчатов. В 1949 г. Николая Ивановича назначают заместителем, а в 1950 – первым заместителем начальника Первого Главного Управления при СМ СССР (тогда им был Б.Л. Ванников).

А.Д. Сахаров в своих воспоминаниях назвал Н.И. Павлова "одной из самых активных и значительных фигур во втором этаже власти Первого управления". Андрей Дмитриевич писал: "Павлов стал атомщиком… В этой области он вновь проявил свои незаурядные способности как организационные и бюрократические, так и понимание научной и инженерной стороны дела… Он обладал неиссякаемой активностью и работоспособностью, всегда помнил детали бесчисленных дел, знал множество людей…".

С момента организации Минсредмаша (1953 г.) Н.И. Павлов работал заместителем начальника Главного управления приборостроения (им был П.М. Зернов), а с марта 1955 г. – начальником вновь образованного Главного управления опытных конструкций (5 ГУ МСМ). В этой должности он трудился до 1964 года. Затем до 1987 г. работал директором ВНИИА им. Н.Л. Духова.

Его преемником на посту начальника 5 ГУ был Георгий Александрович Цырков, передавший в музей г.Снежинска блокнот, соображениями о содержании которого считаем своим долгом поделиться в канун 100-летнего юбилея Николая Ивановича Павлова.

Для справки приведем даты некоторых важных событий в начальной истории атомных проектов США и СССР.

декабрь 1941 г.

-

Администрацией США выделены финансовые средства для создания ядерного оружия

ноябрь 1942 г.

-

В Лос-Аламосе создан специальный инженерный округ Манхэттенского проекта

июль 1943 г.

-

Организация Лос-Аламосской национальной лаборатории США

июль 1945 г.

-

Первое испытание атомной бомбы США

август 1945 г.

-

Организация Спецкомитета при ГКО СССР и Первого Главного управления при СМ СССР

февраль 1946 г.

-

Организация КБ-11 (Саров)

август 1949 г.

-

Первое испытание атомной бомбы СССР

февраль 1952 г.

-

Организация Ливерморской национальной лаборатории США

июль 1954 г.

-

Постановление СМ СССР о создании нового ядерного центра в СССР

апрель 1955 г.

-

Организация НИИ-1011 (Снежинск)

Видно, что разрыв между СССР и США в датах аналогичных событий не превышает 3-4 года.

Теперь о блокноте. Это строгий предмет с потёртой красной обложкой, представитель блокнотов сталинских времён. Ранее  такие блокноты  выдавали участникам совещаний или других подобных мероприятий.

Интересен блокнот тем, что в нём приведено более двухсот фамилий сотрудников  Саровского КБ-11, из которых формировался первый штатный  списочный состав «Нового объекта» НИИ-1011, созданного на Урале, как дублёр  Сарова.

Читателю стоит задуматься над такой мыслью, ну зачем? Уже бомбы созданы и атомная и водородная, создатели осыпаны наградами, нормально работают над новыми конструкциями.

Тем не менее «холодная война» в разгаре, СССР в окружении авиационных и ракетных баз, с которых в любой момент может быть нанесён ядерный удар. На вооружении США  уже сотни атомных бомб и боеголовок, а у СССР только первые серийные образцы.

 Постоянно, по данным разведки, корректируются цели планируемых  ядерных ударов и объект в Мордовском заповеднике явно засечен. Уже известно, что в Штатах принято решение о создании второго ядерного центра в Ливерморе, подобного Лос-Аламосу.

Руководство СССР принимает постановление об адекватных мерах – создании второго центра разработки оружия на Урале.

Но, где взять кадры? Кроме, как часть кадров взять в Сарове, другого решения нет. Как взять, так, чтобы не нанести ущерб уже действующему коллективу.

Все эти заботы неким образом отражает блокнот генерала Павлова, который в тот период был начальником Главного Управления опытных конструкций, отвечавшего  за разработку новых образцов ядерного оружия.

Один из нас (А.Н. Щербина), будучи в командировке в Москве, пересёкся в коридоре на седьмом этаже дома на Ордынке с Георгием Александровичем Цырковым. «Щербина, когда домой? У меня есть тебе поручение: передать Борису Михайловичу Емельянову блокнот для вашего городского музея. Тебе тоже будет интересно его посмотреть. Но условие, сам и в руки Емельянову».

Вспоминает А.Н. Щербина. «Вечером, в гостинице я полистал документ, увидел массу знакомых фамилий, «муки» автора по расстановке кадров по службам и должностям. Уже тогда, в 1999 году, из рассматривавшихся кандидатов, было много тех, кто ушел в мир иной.

На следующий день, я встретился с Георгием Александровичем. Он спросил «Ну, как? Нашел себя?» Я ответил, что не нашел и понятно, почему. Со мной никто не разговаривал о переводе на «новый объект».Просто пришел в нашу рабочую комнату сотрудник отдела кадров в сопровождении Дмитрия Адамовича Голованова, о котором было известно, что он планируется в начальники отдела разработки электродетонаторов, и предложил мне расписаться в списке перед моей фамилией и в приказе.

 На мой вопрос, как так получилось, без моего согласия, работник отдела кадров ответил, что всё по закону. Я молодой специалист и обязан отработать три года, там, куда пошлют, а приказ подписан министром.

 Цырков сказал, что и его нет в блокноте среди кандидатов на Урал, и Забабахина тоже».

В дальнейшем, из разных документов, стало ясно, почему у Н.И. Павлова в блокноте отсутствовали первые листочки. Видимо на них был расписан руководящий состав нового института, утвержденный отдельными приказами в апреле 1955 года, а Н.И. Павлов занимался формированием состава отделов, лабораторий, цехов в мае (начальная запись  на 6-й страничке помечена 12 мая и начинается с формирования физиков теоретиков).

 Из апрельских приказов 1955 года известен состав руководства НИИ-1011.

Все 19 человек, обозначены в книге «Российский Федеральный Ядерный Центр ВНИИТФ К 50-летию Уральского Ядерного Центра имени академика Е.И.Забабахина», Снежинск, 2005 год.

Повторим их здесь поимённо:

Васильев Дмитрий Ефимович  - Директор НИИ-1011

Щёлкин Кирилл Иванович - Научный руководитель и главный конструктор НИИ-1011, член- корреспондент Академии наук СССР

Забабахин Евгений Иванович - Заместитель научного руководителя по расчетно- теоретическим вопросам, начальник теоретического (газодинамического) сектора, доктор физико-математических наук

Цырков Георгий Александрович - Заместитель научного руководителя по газодинамическим вопросам

Гаврилов Виктор Юлианович - Заместитель научного руководителя по вопросам экспериментальной физики, начальник экспериментального физического сектора

Гречишников Владимир Федорович - Заместитель главного конструктора

Ломинский Георгий Павлович - Заместитель директора НИИ-1011 по общим вопросам

Рыгин Борис Дмитриевич - Заместитель директора НИИ-1011 по кадрам

Романов Юрий Александрович - Начальник теоретического (физического) сектора, кандидат физико-математических наук

Кузнецов Евграф Сергеевич - Начальник математического сектора, доктор физико-математических наук

Бунатян Армен Айкович - Заместитель начальника математичаского сектора

Захаренков Александр Дмитриевич - Начальник экспериментального газодинамического сектора 1

Крупников Константин Константинович - Начальник экспериментального газодинамического сектора 2

Есин Павел Алексеевич - ачальник конструкторского сектора 1

Богословский  Игорь Владимиривич - Начальник конструкторского сектора 2

Лилье Владимир Константинович - Начальник конструкторского сектора 3

Клопов Леонид Федорович - Начальник сектора испытаний

Чистяков Петр Флегонтович - Директор завода 1

Смирнов Николай Александрович - Директор завода 2

 

Что сразу можно отметить, в составе руководителей мало остепененных научных и конструкторских кадров. В тоже время обращает на себя внимание такой факт. Двое из четырёх ученых, предложивших свою, оболочечную конструкцию заряда ещё до первого испытания (в августе 1949 года), представлены в составе руководителей нового института (Забабахин Е.И. и Крупников К.К.). Более того, в серийных зарядах использовались именно их идеи. То есть распределение ведущих кадров было не формальным исполнением приказа, а по существу.

Можно продолжить рассуждения по подбору кадров в область разработки водородной бомбы. Сейчас известны 31 человек в авторском коллективе, которые обозначены на титульном листе отчета по выбору конструкции и обоснованию изделия РДС-37. Среди авторов и участников разработки фамилии: Аврорин, Шумаев, Романов, Вахрамеев, Забабахин, Феоктистов, Чуразов – вошли в стартовый список  сотрудников НИИ-1011 (плюс рассматривались Дворовенко и Дмитриев). Это еще раз подтверждает то, что кадры разделялись не формально.

Второй важный момент - качество проведенного отбора кадров. Практически на 80-90% все отобранные вошли в список первого штатного расписания НИИ-1011. Большая часть фигурантов из списка стали классными и заслуженными специалистами, известными учёнными, гордостью страны и отрасли.

Сейчас, через много лет, вновь перелистываем листочки, вспоминаем дела минувших дней и задумываемся об уровне руководства того времени совершенно новой ответственной отраслью,  от развития которой до настоящего времени зависит безопасность страны.

Дорогие сотрудники и ветераны РФЯЦ-ВНИИТФ, уважаемые  жители Снежинска! Зайдите в музей, пролистайте листочки  блокнота (или их копии). Вспомните знакомые фамилии, с кем вместе работали или рядом жили.                                      А, может, обнаружите себя или своих близких.  Полагаем, что наше предложение доставит Вам несколько приятных минут.

         Этот просмотр поможет оживить воспоминания ветеранов и даст пищу размышлениям молодого поколения о сути и организации кадровой работы на начальных этапах отечественного атомного проекта.




http://ru.wikipedia.org/wiki/Павлов,_Николай_Иванович