Гавриков Олег Константинович (ogolovok) wrote,
Гавриков Олег Константинович
ogolovok

Categories:

История Полигона

                                               Из мемуаров М.А.Садовского. Продолжение
                                                Начало 
http://ogolovok.livejournal.com/69452.html
     В разделе своих воспоминаний, в котором Михаил Александрович рассказывает о подготовке Семипалатинского ядерного испытательного полигона к первому испытанию советской ядерной бомбы, автор подчёркивает особую роль Болятко Виктора Анисимовича, в то время генерал-майора, начальника спецотдела Генерального штаба Советской Армии.
                                    Болятко Виктор Анисимови nbsp;                                                                                  

     Родился 18.04.1906, г. Днепропетровск, Украина - погиб в автомобильной катастрофе 26.11.1965, г. Москва; похоронен на Новодевичьем кладбище).
   . В Вооруженных Силах с сентября 1928. Окончил школу младшего начальствующего состава (1929), Военную инженерную академию РККА (1935), ускоренный курс Высшей военной академии Генштаба Красной Армии (1942).
     С 1938 проходил службу в Генштабе Красной Армии на должностях начальника отделения, отдела. Участник Великой Отечественной войны с июня 1941 – начальник отдела Управления укрепрайонов Генерального штаба Красной Армии. С 1947 – начальник спецотдела Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, заместитель руководителя испытаний ядерного оружия по специальным вопросам. С ноября 1949 – начальник Шестого управления Генерального штаба. В марте 1959 назначен начальником 12-го Главного управления Министерства обороны СССР, член Военного совета РВСН (22.06.1960 - 26.11.1965). Генерал-полковник (1959),   лауреат Государственных премий СССР (1951, 1953).
     Награжден: орденами Ленина (1949), Красного Знамени (1939, 1944, 1949), Красной Звезды (1939, 1944), Отечественной войны 1 ст. (1944), Кутузова 2 ст. (1945) и медалями. http://space-memorial.narod.ru/voen-ruk2/boljatko.html
  С армией надёжней!

В общем, дело шло неплохо, и пора было думать о подготовке кадров наблюдателей для работы с аппаратурой, устанавливаемой на полигоне. Предварительная оценка числа необходимых для обслуживания полигона специалистов составляла около двух-трёх сотен наблюдателей и операторов. Найти такое количество специалистов, учитывая уникальность нашей аппаратуры, не только в условиях нашей страны, но и во всём мире было нелегко. Ведь уже на первых испытаниях мы использовали лупы времени с разрешением в миллионные доли секунды. Наша аппаратура позволяла производить измерения в огромном диапазоне, достигавшем многих порядков измеряемых величин тепловых потоков и проникающих излучений. Количество различных измерителей на испытаниях достигало нескольких сотен, причём приборы эти, в зависимости от назначения, должны были приводиться в действие и останавливаться в различные моменты времени, а часть из них в течение опыта меняла режим работы, например, фото- и киноаппаратура с плавно меняющимися плотностями оптических фильтров и т. п.

Коротко — вся аппаратура была автоматизирована. На первых испытаниях автоматизация обеспечивалась подземными кабельными линиями, соединяющими приборные сооружения с автоматом, производящим взрыв.

Нетрудно сообразить, что подбор наблюдателей для такого полигона был непрост, а время не ждало. Место для полигона было выбрано, как известно, в Казахстане вблизи г. Семипалатинска, и мне с Г.Л. Шнирманом пришлось заняться выдачей задания на проектирование полигона, а затем вести авторский надзор за проектом. Думая о кадрах для полигона и зная, что его строительство поручено Министерству обороны, а также учитывая свои многолетние совместные с военными работы по изучению взрыва, мне пришла мысль о привлечении к работам на полигоне офицеров, людей образованных, дисциплинированных и имеющих опыт в организации и проведении крупных организационно технических операций.



Много лет участвуя в заседаниях Министерства обороны по изучению действия взрывов на оборонительные сооружения, я хорошо знал многих талантливых военных инженеров. Знал я и маршала инженерных войск М.П. Воробьёва, не раз помогавшего мне в постановке исследований действия взрывов. Естественно, я подумал о том, какую незаменимую помощь могли бы они оказать и в организации самого ядерного полигона и в проведении исследований на нём. Многие из моих друзей офицеров, которых я знал ещё лейтенантами, доросли уже до полковников и генералов, но сохранили свою надёжность и таланты. Мысль о возможности воспользоваться их помощью в организации и проведении ядерных испытаний казалась мне разумной. Я подумал, нельзя ли поручить работы на ядерном полигоне военным, и с этой целью обратился к начальнику Первого главного управления Б.Л. Ванникову, когда докладывал ему основы проекта ядерного полигона. Поначалу он без восторга отнёсся к моему предложению, спросив, о чём я думал, когда составлял свой проект: „Что это у тебя, какие-то замки рыцарские строятся, бетонные подземелья, башни. Дома какие-то… Ты что же, думаешь, что это тебе каждый год будут организовывать такие развлечения?“ Я сказал, что не думаю, а уверен, что именно он заставит полигон интенсивно работать и не год, не два, а значительно дольше. Он не спорил и, поворчав, проект одобрил. Но когда я по горячим следам просил его привлечь армию для обслуживания полигонных испытаний, Борис Львович заявил твёрдо: „Не выдумывай, когда будет нужно, я дам команду, чтобы тебе выделили столько физиков, сколько потребуется. Ты представляешь, сколько времени военные будут раскачиваться?!

Одна мысль о том, что учёные физики будут обслуживать полевые наблюдения на полигоне, привела меня в ужас. Я представил себе, как каждый из них, ознакомившись с программой работ и аппаратурой, будет интересоваться, какой же дурак это выдумал, и пытаться переделать всё на свой вкус. С перепугу я завопил: „Борис Львович, Вы же знаете, что учёными управлять нельзя. Вы же сами на техсовете Управления рассказывали о „третьем варианте“, а в нашем случае этих вариантов будет столько же, сколько физиков. Что же касается раскачки военных, то, надо признать, что, раскачавшись, их уже не остановишь, и дело они доведут до конца“. Борис Львович был человек умный, недаром занимался таким сверхответственным делом, как создание ядерного оружия, вспомнил „третий вариант“ и сказал:

— Ну ладно, делай, как хочешь, помогу.

А „третий вариант“ возник на одном из заседаний техсовета Первого главного управления, на котором решался не помню уж какой вопрос о выборе какого-то производственного метода. Спорили, спорили и, наконец, из двух предложенных выбрали один. Борис Львович спросил Совет:

— Значит, выбрали?

Все молчат, и вдруг откуда-то сзади раздаётся голосок:

— Борис Львович, а хорошо бы ещё один, третий вариант рассмотреть. Тут Борис Львович не выдержал:

— Ах, третий вариант? Ну, так слушайте: Представьте себе, что на берегу речки сидит рыбак с удочкой. Случайный прохожий человек, по природе ехидный, но предусмотрительный, решил позабавиться над рыбаком и думает: спрошу-ка я у рыбака: „Ну как, рыбка ловится?“, если скажет „да“, отвечу — дуракам счастье, если „нет“ — отвечу — нечего дураку и браться за рыбную ловлю. Подходит: — „Ну как, ловится, ли рыбка?“ В ответ — „А пошёл ты, идиот, к чертовой, матери!“ (на самом деле ответ был ещё грубее и хлеще).

Армия берётся за дело

Занятый своими многочисленными работами, я почувствовал себя гораздо увереннее, получив согласие Б.Л. Ванникова на привлечение военных к созданию ядерного полигона. Не знаю, как и что для этого делалось в верхах, но через короткое время меня вызвали в 12 Управление МО и познакомили с генералом Виктором Анисимовичем Болятко, которому было поручено руководить работами по подготовке к испытаниям.

Наша встреча с генералом неожиданно более чем разочаровала обоих. В генерале В.А. Болятко я узнал капитана, с которым мне приходилось работать на инженерном полигоне под Москвой в 30-х годах. Мы с ним в те времена активно не нравились друг другу. Он явно презирал меня, считая малограмотным в инженерных делах, выскочкой, примерно такого мнения придерживался и я о нём. Однако делать нечего, поздоровались, взялись за работу. Неожиданно быстро мы обнаружили, что хорошо понимаем друг друга и придерживаемся одинаковых взглядов на то, как следует организовать работу на полигоне. К этому времени был назначен и начальник полигона генерал-лейтенант артиллерии С.Г. Колесников, боевой командир, совершенно не готовый руководить исследовательским полигоном.

Создалась ситуация, при которой многие организационные задачи не могли быть решены чисто командными путями, привычными для генерала, и это отлично понимал В.А. Болятко, много сил положивший, работая в Генштабе. В.А. Болятко, как никто, умел отлично подбирать своих ближайших помощников и правильно использовать присущие им способности с максимальным эффектом, даже если эти способности не относились к безусловно полезным.
     С появлением В.А. Болятко дело подготовки кадров развернулось быстро. Весной 1948 г. я был направлен в Звенигородский монастырь, где уже собирались офицеры, выделенные для работ на полигоне. Моей задачей был отбор будущих специалистов по различным видам поражающего действия взрыва: механического, обусловленного ударными воздушными волнами, теплового и светового, связанного с ожогами и ослеплением мощным световым потоком, а также поражающим действием потоков проникающих излучений. Кроме того, требовалась подготовка высококвалифицированных специалистов для обслуживания обширной системы автоматического управления взрывом и огромным парком научной регистрирующей аппаратуры.

Отбор осуществлялся путём личного собеседования с кандидатами. При этом были и курьёзные случаи, когда кандидаты, узнав о предстоящей работе, откровенно пугались и пытались отказаться. Один из них, боевой офицер-сапёр, откровенно говорил: „Какой я учёный, я же взрывник. Вот если бы что взорвать, пожалуйста … А уж от науки-то, отставьте меня… Не справлюсь!“ Не отпустили мы его. И правильно сделали — он отлично работал в лаборатории действия ударных волн и после демобилизации остался вольнонаёмным в одной из лабораторий ИХФ.

Легче было комплектовать группу специалистов, обслуживающих сеть автоматики и, естественно, труднее всего шёл набор специалистов по проникающим излучениям, мало известным в те счастливые времена. Как бы там ни было, за две недели набор офицеров для работы на полигоне был закончен, и мы в Институте химической физики приступили к их обучению. Организовали лекции по всем видам поражающего действия взрыва с практическими работами на новой, только что созданной аппаратуре. Надо признаться, что на занятиях с офицерами сами учителя в неменьшей степени, чем обучаемые, постигали премудрости нового дела. Занятия шли успешно. Люди с энтузиазмом выполняли свои обязанности, понимая свой гражданский долг. Проводил занятия и я, обучая офицеров методам измерения силы ударных волн и закономерностям, связывающим их механическое действие с мощностью самого взрыва и расстоянием до него. Эту свою обязанность я совмещал с постоянным авторским надзором над проектированием полигона, выполняемым в проектном институте Первого главного управления в Ленинграде.

Зная, что в степях Казахстана, не ожидая конца проектирования, уже развернулись работы по строительству и оборудованию полигона и что мне, со дня на день, придётся вести авторский надзор и за проектированием, и за строительством, я отправился на будущий полигон. Для этого в начале лета я вместе со своими старыми друзьями инженер-полковниками Б.М. Малютовым и А.В. Енько прибыл на берег Иртыша, где расположился городок строителей и полигонного обслуживания. Здесь уже кипела напряжённая работа: строились лабораторные помещения на отдельной изолированной площадке, на самом берегу Иртыша — здания штаба полигона, гостиницы, столовой и первые жилые дома для работников полигона. До их окончания первые обитатели проживали в землянках без каких-либо привычных удобств.

Характерным было замечание, которым встретили нас местные жители: „Везёт вам, сегодня в столовой картошку готовят“. Мы попросили объяснения, и нам рассказали, что основное меню столовой — это макароны, уваренные до кашеобразного состояния. Поселились мы сначала в землянке, но вскоре перебрались в финский домик, в котором жил и начальник полигона генерал С.Г. Колесников со старшими офицерами (полковниками). У меня и генерала были отдельные комнаты, полковники же жили скопом в одной. Не скажу, чтобы мы очень страдали от неустроенности. Для военных это было делом привычным, так же как и для меня, много занимавшегося экспедиционными работами. Хуже было с питанием, достаточным, чтобы не умереть, но очень уж убогим.

Как бы то ни было, полигон на наших глазах рождался в степных просторах Казахстана, на которых недавно обитали только волки и дикие козы, да в воздухе парили красавцы беркуты в ожидании своей добычи — сусликов, тушканчиков и им подобной мелочи. Жили, как уже отмечалось, плохо, но уже строились неплохие жилые дома, улучшались бытовые условия. В частности, в домике, в котором обитали мы с начальником полигона генералом С.Г. Колесниковым, где зимой температура у пола всё время была ниже 0°, а на высоте человеческого роста 20° тепла и где генерал принимал подчинённых, сидя, как петух на насесте, на спинке стула, стало теплее и светлее. Мы работали самоотверженно, и дело шло успешно. Постепенно на берега Иртыша прибывали всё новые и новые группы будущих участников работ. Их обучение, начатое в ИХФ, успешно продолжалось и в Казахстане. Правда, не сразу, а поближе к весне 1949 г. условия жизни и работы значительно улучшились. Пока же приходилось терпеть, и народ терпел, привыкая к примитивным условиям жизни, грубел, но сохранял доброжелательность и добродушие.

Велись энергичные работы и на самой территории полигона, удалённой от городка примерно на 60 км. Там уже выросли трёхэтажные железобетонные башни для установки оптической аппаратуры (фото- и кинокамеры и лупы времени) с казематами, в которых должны были устанавливаться многочисленные девятишлейфовые осциллографы, катодные осциллографы различных систем, усилители группы пусковых и автоматизирующих устройств и батареи аккумуляторов. Эти башни размещались по двум взаимно перпендикулярным десятикилометровым радиусам окружности, в центре которой размещалась стальная башня для установки на ней ядерной бомбы. Помимо специальных приборных сооружений на поле, вдоль тех же радиусов строились и опытные сооружения: жилые многоэтажные дома, стоянки для размещения подопытных животных (собаки, овцы, козы) и большое (десятки и сотни) число стендов для измерителей давления и импульса ударных волн, индикаторов гамма- и нейтронного излучения. Все пункты установки измерительной аппаратуры были связаны друг с другом и командным пунктом, размещённым на одном из радиусов на расстоянии 10 км от башни многожильными кабелями для передачи сигналов и времени запуска изделия.

Военное командование с чрезвычайным вниманием учитывало все пожелания заказчиков, стараясь точно и в срок выполнить не только все требования проекта, но и возникающие по ходу дела дополнительные задания. На территории будущего полигона длительное время в финском домике, построенном на поле, жил маршал инженерных войск М.П. Воробьёв. Несмотря на нелёгкие условия жизни и работы, отношения между исполнителями и заказчиками были исключительно дружескими, способствовавшими успеху дела. Объединяло всех участников работ понимание огромного значения выполняемой работы для каждого из нас и для всей страны в целом. Любопытно, что всеобщему вниманию нашим работам способствовали и те отрывочные сведения, которые доходили до нас с запада.

В начале 1949 г. я окончательно перебрался на Полигон, оставив своего шефа в Москве со всем огромным хозяйством, обеспечивающим приближающиеся испытания. Надо сказать, что мы, его сотрудники, находившиеся под Семипалатинском, всё время ощущали постоянную его заботу и внимание.

      Важно было то, что все эти действия и перемены происходили согласно „Оперативному плану подготовки к испытаниям“, в котором были перечислены все мероприятия с указанием сроков начала и конца их проведения. Мне было указано, что составление Оперативного плана или, во всяком случае, участие в нём является одной из важнейших задач, возлагаемых на меня. Впервые об этом услышав, я искренне удивился и ответственно заявил, что подобная задача бессмысленна и невыполнима. Начальство, не вступая со мной в споры, подтвердило задание, отметив, что каждая операция, будь то постройка дома, полевого сооружения или окончание лабораторной проверки какого-нибудь прибора, обучение оператора, наладка аппаратуры и т. д. и т. п. должны быть начаты и закончены в определённые календарные сроки, вплоть до момента „Д“ — дня и часа опытного ядерного взрыва. Я ещё раз подтвердил, что это абсолютно невозможно. Начальники посмотрели на меня с удивлением, но спорить не стали, указав только сроки представления плана.Признаюсь, я был близок к отчаянию, так как был абсолютно уверен в своей правоте. Пошёл к друзьям генералам и рассказал о своей беде. Вместо сочувствия меня встретили хохотом и вопросами, неужели я говорю о невозможности составления Оперативного плана всерьёз. Особенно потешался А.А. Осин, заявивший, что такой план можно составить в течение одного ДНЯ.

Я немедленно к нему прицепился и сказал:

— Антонович, тогда помогай.

— С удовольствием.

Не в один день, но примерно за два с половиной дня, Александр Антонович действительно составил оперативный план, заканчивавшийся датой „Д“. Причём в план он записывал даты, которые получил от меня. План отпечатали, смотрел я на него сначала с сомнением и отвращением. С течением времени эти чувства всё более и более заменялись изумлением, вызванным тем, что в подавляющем большинстве случаев плановые сроки совпадали с реальными. Александр Антонович сказал:

— А ты боялся, ты же сам сроки указывал, сам выполнял, в этом всё дело. Может быть, он и прав, но случай выполнения плана с точностью до дней до сих пор кажется мне делом сверхъестественным.

Вспоминается забавный случай. Весной 1949 г. мы с начальником полигона, сочувствуя тяжёлой офицерской жизни, решили собрать офицеров на собеседование, отметить успехи работ, рассказать о мерах, принимаемых для улучшения условий жизни, и особенно подчеркнуть огромное значение их работ для всей страны и для науки. Входим мы с генералом в зал, офицеры с грохотом встают, приветствуя начальство, и генерал обращается к аудитории со словами:

— Товарищи офицеры, мы живём в холоде, не всегда сыты, работаем через силу … Всё это так. Но, товарищи офицеры, наука, … требует жертв! …

Надо сказать, что несколько неожиданная характеристика требования науки не вызвала ни малейшего удивления у аудитории. Сам не знаю почему, только я обратил внимание на непривычность формулировки генерала. По окончании собрания, в компании генерала, его зама по науке, моего старого друга и начальника штаба, я не удержался и спросил Сергея Георгиевича, как это он ввернул в свою речь столь необычные выражения. И, что же, он не поверил мне, сказав, что это выдумки. Тогда я спросил своего дружка, слышал ли он что-либо необычное в обращении начальства. Мой друг Б.М. Малютов, зам. начальника полигона по науке, с недоумением взглянул на меня и ответил, что ничего необычного в докладе начальника не заметил. Генерал обрадовался и сказал мне: „Вот видишь, всё то ты выдумываешь“. Тогда я, зная чрезвычайную внимательность и точность в выполнении своих обязанностей нашего начальника штаба, обратился к нему за помощью и не ошибся — он твёрдо заявил: „Так точно, товарищ генерал! Вы насчёт науки выразились, как Михаил Александрович говорит“.

Этот, может быть, смешной случай, конечно, ни в какой мере не характеризовал пренебрежения к науке. Наоборот, он свидетельствовал о понимании её огромного значения и подчёркивал необходимость сделать всё, что потребуется. Более существенно то, что тяжёлые условия нашей работы способствовали упрочению взаимоотношений между членами большого и разнородного по составу коллектива работников полигона. Нигде, ни до ядерных испытаний, ни после них, я не видел столь дружной, я бы сказал, вдохновенной работы. Солдаты, научные работники, офицеры, рабочие, привезённые нами из ИХФ, делали всё (может быть, и больше, чем могли) для окончания задания в срок.

И работа шла: на поле уже красовались приборные башни, получившие название „гусей“ за их форму, напоминающую гуся, сидящего на земле на поджатых лапах с поднятой шеей и вытянутым вперёд трёхметровым клювом. В клюве размещался измеритель давления ударной волны, а под треугольным туловищем располагался подземный каземат с осциллографами, аккумуляторами и устройствами автоматики. В лабораторных корпусах в полигонном городке на берегу Иртыша одна за другой вводились в строй лаборатории: оптики, механического действия, проникающих излучений, автоматики и др. Из Москвы прибывали всё новые и новые группы обученных новому делу офицеров и научных работников из ИХФ. Непрерывно поступали грузы с заводов, изготовляющих новые, небывалые      приборы и установки. Не всё шло без неудач и погрешностей.

nbsp;  Так, однажды при установке оптической аппаратуры (скоростные кинокамеры, оптические аппараты большого разрешения и т. п.) возник так называемый „половой вопрос“. Мы в проекте не предусмотрели внутренней отделки железобетонных помещений, в которых устанавливалась оптика. Возникла опасность запыления оптики и движущих механизмов. Обратились к строителям. Они резонно заявили, что всё сделано по проекту, но от участия в необходимых переделках, в частности окраске бетонных стен, не отбрыкивались, заявив, что: „Половой вопрос будет разрешён“.

      Преодолевая большей частью мелкие, но многочисленные затруднения, мы подошли к моменту, когда на полигон стали прибывать „именинники“ — ядерщики со своим изделием — первой советской ядерной бомбой. Поначалу мы мало встречались с ними. Наш круг — круг солдат и офицеров, именно с ними взаимодействовали мы, сотрудники Института химической физики АН СССР; и жили мы отдельно и столовые были разные. Однако среди ядерщиков было немало как бывших, так и временно привлечённых сотрудников ИХФ. Все мы знали и почитали Ю.Б. Харитона, одного из старейших работников Института, К.М. Щёлкина, которому было поручено научное руководство подготовкой и установкой ядерного изделия. Были здесь и другие наши товарищи по работе в ИХФ. Редкие встречи между нами объяснялись всё тем же недостатком времени, осень была на носу, а вместе с ней и день „Д“, когда испытание должно было совершиться.

Tags: Замечательные люди, История ЯО, История полигона, Организаторы советского атомного проекта
Subscribe

  • Андрей Иллеш

    Андрей Иллеш: «Я писал критические материалы и даже гордился тем, что после моей заметки было 87 человек посажено, двое расстреляны.…

  • Памяти Бориса Немцова

    Кто наступил на бабочку? или не Cherchez la femme У великого американского фантаста Рэя Бредбери есть рассказ, который называется «И…

  • Гримасы демократии

    Перелёт в складчину Инциденте в Красноярском крае: в Сети появилось видео, на котором видно, как люди пытаются сдвинуть Ту-134. Голос за…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments